732c14dc

Болотовский Михаил - Телеграмма



Михаил Болотовский
Телеграмма
1
В 1984 году мы с женой поехали в Дубулты. Это такой поселок на Рижском
взморье. Мне трудно сказать, сохранился ли он до наших дней. То есть по
логике вещей должен был сохраниться, ну что с ним могло произойти?.. в море
смыло?.. смело ураганом?.. Наверное, стоит себе на месте, хотя по прошествии
стольких лет и ввиду таких государственных трясений я, конечно, поручиться
не могу.
Тогда там был Дом творчества советских писателей: десятиэтажный
небоскреб и коттеджи. Вокруг - сосновый лес, от моря - метров сто.
Ей-Богу, сто, не больше. Обычно так пишут для красного словца: "сто метров
от моря", а на самом деле все двести. Но там и вправду было сто. Может быть,
даже девяносто. Впрочем, я не замерял.
Один Дом творчества писателей был в Крыму. Другой под Москвой, в
Малеевке. Еще в Переделкине. И в Комарове, под Питером, тоже был. И где-то
под Киевом. Придумал Дома творчества сам Максим Горький. Или кто-то из его
сподвижников. Может, Ян Райнис. Я, правда, плохо помню, был ли Горький
знаком с Райнисом, и в одно ли время они вообще жили. Но Дом творчества в
Дубултах носил именно имя Райниса. Наверное, не случайно. Какая-то же была
причина.
До Дубулт поезда из Москвы не доходили, хотя вполне могли бы. Крюк-то
всего ничего. Но нет, поезда шли только до Риги. Пришлось ехать до Риги, где
мы и оказались утром первого мая. Было пасмурно и сыро. Накрапывал дождь.
Под этим дождем мокли на вокзальной площади пассажиры, мечтающие поскорее
уехать отсюда на такси. Мок и добрый десяток канареечных
"волг"-таксомоторов. Уехать было невозможно - по площади должна была с
минуты на минуту пройти, направляясь по главной улице к каким-то невидимым
отсюда трибунам, праздничная демонстрация трудящихся.
Трудящиеся появились только минут через сорок. Они брели нестройными
рядами по трамвайным путям, и на лицах их читалась не столько радость
международной солидарности, сколько сугубая брезгливость к погоде в
частности и к проводимому мероприятию в целом.
- Не любят они советскую власть, - сказал стоявший рядом с нами в
очереди за таксомотором писатель Петров.
- Кто? - не понял я.
- Да латыши эти, - неприязненно отозвался Петров. - Сколько ты волка
ни корми...
В голосе его чувствовалась неподдельно искренняя досада, такая, будто
сам Петров всю жизнь только тем и занимался, что кормил латышей.
- Много мы их кормили... - не удержалась моя жена.
Петров с высоты своего баскетбольного роста смерил ее настороженным
взглядом, но в дискуссию не вступил.
Наконец, колонна пробрела, показав нам вымокший хвост. Таксисты
оживились и с коробящей российский слух вежливостью принялись приглашать нас
по машинам. Подоспевший к нам пожилой латыш в форменной фуражке с клетчатым
околышем даже схватил в охапку наши чемоданы и мою старенькую пишущую
машинку "Эрика" и сам загрузил все это в багажник. А перед моей женой
распахнул дверь.
- Европа, бля, - сказал писатель Гурко, располагавшийся в очереди
вслед за писателем Петровым.
Петров настороженно взглянул и на Гурко, но опять промолчал.
Жена высунулась из окошка таксомотора.
- У нас два места свободных, - сообщила она мне. - Пригласи Петрова.
Или Гурко. Или Самохину. Выйдет вдвое дешевле.
Поэтесса Самохина стояла в очереди последней.
- У нас два места, - повторил я, обращаясь к коллегам, - если
потесниться. Все-таки вдвое дешевле. Кто поедет?
Петрова сопровождали в Дом творчества теща и сестра тещи. Итого - трое
Петровых, то есть перебор. Гурко же и Самохи




Содержание  Назад