732c14dc     

Бондарев Юрий - 'простите Нас !'



Юрий Бондарев
"Простите нас!"
Южный экспресс задержался здесь не более пяти минут. Павел Георгиевич
долго стоял на безлюдной платформе и слушал горячую трескотню кузнечиков
за насыпью степного разъезда.
После духоты вагона, утомительных дорожных разговоров в накуренном купе
за полночным преферансом, ненужных знакомств, после надоедливого
поскрипывания полок Павла Георгиевича охватила неправдоподобная тишина,
казалось, совсем как в детстве.
Он не без удовольствия сел на чемодан, перекинул плащ через плечо и
сидел так, оглядываясь со счастливым облегчением. Хотя по роду своей
профессии ему не так много приходилось ездить, он непонятно почему любил
нефтяной запах шпал, гудки паровозов, спешащий перестук колес, мотание из
стороны в сторону последней площадки, где в руке кондуктора мелькал
выцветший свернутый флажок, теплый ветер от бегущих вагонов - все это
будило смутное желание к движению, к перемене мест.
Иногда в Москве, до глубокой ночи засиживаясь над чертежами, он подымал
голову, глядя в распахнутое в тополя окно, и, задумавшись, подолгу слушал,
как вкрадчиво над спящим городом перекликались на вокзалах ночные поезда.
Порой гудки мешали ему, будоражили его, и отчего-то тогда вспоминалась
вечереющая степь с пыльным закатом над темными стогами, и, подхваченный
волнением, он бросал работу, на цыпочках, чтобы не разбудить жену, уходил
из дому, бродил по пустынным и тихим улицам.
Павел Георгиевич Сафонов работал на большом заводе конструктором, был
известен, с годами привык к этой известности и, казалось, даже немного
устал от нее, как порой устают люди, когда к ним рано приходит успех и
удовлетворение. В этом году Сафонов, утомленный сложной зимней работой,
был в санатории на Южном берегу Крыма. Ослепительно-солнечный юг с его
острой, сухой жарой, неестественно экзотическими пальмами на бульварах,
прокаленный песок пляжа, купание и процедурное лежание под теплым йодистым
дуновением моря, весь санаторный режим располагали к безделью, одолевала
курортная лень, и мысли в эту жару тоже были притупленные, ленивые, и
хотелось быстрее в Москву, к осенним дождям, к мокрому асфальту, к блеску
фонарей в лужах.
Южный экспресс, на котором Сафонов возвращался из санатория, мчал его
по знакомым местам, где Павел Георгиевич родился, вырос, где он не был
много лет. Утром, глядя в овлажненные окна тамбура на прохладную степь,
Сафонов с какой-то грустной обостренностью вспоминал то, что уже было
полузабыто: вот он, мальчишка, в грязной сатиновой рубашке, с цыпками на
руках, бежит по этой ледяной от росы степи, бежит вслед за поездом
неизвестно куда, и отяжелевшая от влаги трава хлещет его по коленям,
приятно холодит ноги... Сколько тогда ему было лет? Порой ясно чудилось,
будто вместе с Верой он идет по лунным косякам на Шахтинском холме, внятно
и резко пахнет из низин полынью, и потрескавшиеся, обветренные губы Веры
тоже пахнут полынью. Воспоминания возвращали его в давний прожитый (а
может быть, непрожитый) мир, говорили, напоминали, что ему уже за сорок и
что не так много сделано в его жизни, где давно, отмеченная прочными
вехами, первая молодость прошла.
И вдруг его непреодолимо потянуло побывать в родном своем степном
городке: побродить по нему, почитать афиши на заборах, увидеть старые
названия улиц, узнать, что изменилось в нем за многие годы, непременно
встретить знакомых школьных лет, таких далеких, словно их и не было. Ему
страстно захотелось посидеть с другом юности Витькой Снегиревым где-нибу



Назад